search icoico arrow

Дом в центре мира

Кто мы? Зачем мы пришли в этот мир? Куда нам идти? Редкий человек не задавал себе этих вопросов. В юности человек, обладая особой чувствительностью, открытостью самым серьезным вопросам бытия, пытается самостоятельно найти ответы на главные философские и этические вопросы. Именно в юности человека чаще всего подстерегают испытания, чреватые несчастьями и разочарованиями. Каждый человек единственен и неповторим, но вместе с тем зачастую его опыт не уникален, он пережит множеством людей, отрефлексирован и осмыслен художниками и мыслителями в произведениях искусства. Они могут помочь человеку увидеть неслучайность его прихода в мир, почувствовать свою глубокую связь со всем сущим, ощутить себя необходимой частью мироздания. Шедевры классической литературы помогают нам в сцеплении фактов, в связи внешних и внутренних событий увидеть особый смысл, понять их как особый язык, которым говорит с нами действительность, тем самым облегчая поиск своей собственной дороги, своего особого пути, постижения рисунка своей Судьбы.

«Каждый дом стоит в центре мира» — это слова английского писателя-эссеиста Честертона. В девятнадцатом веке его старший соотечественник Диккенс первым в европейской культуре поставил дом и семейный очаг в центр мироздания. В России существует огромная традиция литературы детства и дома. Достоевский, Некрасов, Тургенев, Толстой, Чехов в образе детства с его нравственной чистотой, бескорыстным интересом к миру видели надежду на возвращение человека в истинное, гармоничное состояние духа. Прочный и счастливый дом в детстве — это как крепкая раковина, в которой можно спрятаться от любых испытаний.

Нравственная ответственность перед детьми и детством появилась в европейском обществе и культуре только в начале девятнадцатого века. Даже такой великий моралист предшествующего столетия, каким был Жан-Жак Руссо, оставлял собственных детей в приютах, так как они мешали ему в его многотрудной жизни. Для большинства людей того времени воспитание было лишь поиском оптимального, часто телесного наказания ребенка. Дети для общества часто представлялись некими маленькими взрослыми с еще недоразвитым умом. Возвышенное, поэтическое отношение к детям пришло с эпохой романтизма, которая увидела живую душу в маленьком человеке.

Чарльз Диккенс был первым, кто сказал о том, что дети должны иметь право на детство. В романах Диккенса герои-дети страдали в голодных приютах, оборванные и несчастные брели по дорогам Англии, убегали от злобных карликов и уродов, которые превращали их в орудие своих черных дел, и, наконец, умирали, никого не обвиняя и не проклиная за выпавшую им горькую судьбу. Диккенс никогда не рассказывал свои истории хладнокровно, он спрашивал с общества за каждого страдающего ребенка, он требовал с читателя ответ за каждую пролитую слезинку ребенка. Известно, что когда он читал в Америке свой роман «Лавка древностей», присутствовавшие на чтении жестокосердные плантаторы и известные разбойники-золотоискатели рыдали и требовали у писателя, чтобы он воскресил малютку Нелл, — так сильно было воздействие его слова.

Достоевский, которого часто называли «русским Диккенсом», уловил и эту интонацию английского писателя. Но в понимании детства как сокровенной, потаенной части человеческой души Достоевский пошел еще дальше. Князь Мышкин, любимый детьми, соединил в себе юродивую христианскую душу святого и сердце ребенка. Увидеть в человеке дитё, детскую душу, это значило найти ключ к его спасению…

Дом — это начало всего, исходная точка всякого пути, место на Земле, с которого все начинается и к которому после успешных или безуспешных скитаний мы стремимся вернуться, чтобы обрести утраченное детское ощущение покоя и гармонии.

1. Дом утраченный и дом обретённый

«Каждый человек — особенный, и каждый бесконечно важен. Каждый дом стоит в центре мира. А среди миллионов жилищ каждое хоть раз, хоть для кого-то стало святыней и желанным концом странствий». (Г. К. Честертон)

Два дома короля Лира. Образ утраченного и обретенного дома невероятно притягателен. Мировая литература в большинстве своих сюжетов — литература Дома, Домов, семьи. Падения королевств, коварство детей, глухота отцов и прочее — представляют Мир огромным Домом, в котором не под силу навести порядок уже не одно тысячелетие. Вечный мотив утраты и обретения Дома, берущий исток еще в притче о Блудном сыне, связан, наверное, еще и с тем, что это своего рода модель жизни. Мы все бредем по дороге от родительского дома к своему дому или домам — и так до самого конца. Поэтому один из пронзительных мотивов человеческой жизни — мотив сиротства и мотив обретения родства.

Конечно же, человек ищет или создает себе не просто приют, — человек ищет родства. В своем Доме ему необходимо ощущать единение, общий дух. Драма короля Лира не только в том, что он был изгнан неблагодарными дочерьми, а и в том, что он всю жизнь возводил королевство на песке. Все было внешним в этом Доме — стены, башни, слова любви, благодарности, расточаемые ему. Лиру казалось, что он на самом верху, уже совсем просто достать до самого неба. Он думал, что все познал, всех осчастливил. Но ложь еще не все погубила в этом доме, и поэтому у бедного Лира есть еще шанс проснуться. Его сбрасывают вниз с самой вершины его ложного величия. В одно мгновение бедный Лир превращается в бесприютного, одинокого старика. Он оказывается на земле, где холод, буря, где бродят его подданные — нищие и калеки.

Но удивительно, отсюда, снизу, все видно. Не было Любви, а следовательно, не было и Дома. Старик заново учится жить.

Это гениальная трагедия о том, что никогда ничего не поздно. Незадолго до смерти безумный король открывает глаза и видит истину, счастье и свою Корделию, объятья которой и становятся его настоящим и последним Домом. В этой истории человек скорее не только искал настоящий Дом, сколько пришел в него умирать.

Тайна ухода. «Я плох. Я учу других, а сам не умею жить. Уж который год задаю себе вопрос, следует продолжать жить, как я живу, или уйти, — и не могу решить». Лев Толстой покинул свой дом таким же стариком, что и король Лир. Принципиальное отличие в том, что его не выгоняли в холодную осеннюю пору из дома, его удерживали всеми силами. Толстой оставил не просто дорогой с детства дом, он оставил и центр своего учения, смысл которого он утверждал в Семье. В самом главном романе о семье, «Войне и мире», где мир строится как пчелиный улей из сот, из тысяч семей, Толстой с любовью выписал гнезда Ростовых, Болконских. Они уже рождаются, как и сам Лев Толстой, в некоем налаженном, устроенном до них гнезде, вырастают в нем, а потом улетают, чтобы вернуться и начать достраивать семью дальше. Не случайно все любимые герои Толстого соединяются в общем Доме, в общей семье, в общем духе родства.

Как же он мог покинуть главную опору своей жизни, ту, что отстаивал в каждом своем романе как цель, итог земной жизни любимых героев? Возможно, именно высота, на которую он поднял жизнь семьи, и диктовала ему подобную логику поведения. Толстой преклонялся перед Домом, семьей. Чтобы иметь право говорить честно с людьми об истине, правде, вере, — он уходит. Духовного единения в семье не было, понимания его выстраданной правды — не было. Глупо вслед за Чертковым считать, что он ненавидел свою несколько ограниченную жену. Он безусловно любил ее, несмотря на возраст, страстно и глубоко. Каждый день разлуки они переписывались. Но он не мог жить как прежде. «Вместо жертвы примера победительного — скверная, подлая, фарисейская, отталкивающая от примера Христа жизнь, — писал он в дневнике. — Но ты, Боже, знаешь, что в моем сердце и чего я хочу. Если не суждено, не нужен я тебе на эту службу, а нужен на навоз — да будет по-твоему». Этот уход был своего рода акт жертвоприношения. Надо было уйти, чтобы вернуться к людям, к себе, к Богу. Чтобы спасти мир от ложной, как он считал, жизни, надо жить предельно честно, иначе как он может воспитывать других.

Образ жертвы, жертвоприношения — один из самых древних и самых драматичных. Тарковский, который всегда создавал свои творения в русле мировой культуры, ее главных мотивов, в последней, по сути предсмертной, своей работе «Жертвоприношение» рассказал историю ухода пожилого писателя из Дома. Он приносит огромную искупительную жертву, отрекаясь от семьи, для спасения всего человеческого Дома от атомной войны. Таков договор, заключенный героем фильма с Богом.

Человек, а в особенности художник, писатель, отвечает за все на этой земле. Ему суждено входить в тысячи Домов, помогать, спасать, невидимо присутствовать в душах своих читателей, поэтому порой такой строгий счет эти люди предъявляют себе.

История, которая незадолго до смерти произошла с Чарльзом Диккенсом, — еще одна иллюстрация этого. Всю свою жизнь этот писатель воспевал семейный очаг, он так чудесно рассказал о Рождестве, вписав его в жизнь Дома как главный семейный праздник. Он превратил холодный английский дом в тысячи домов, мерцающих радостным теплом семейных очагов. Весь мир, читающий Диккенса, мечтал о счастье, таком же, как в конце его романов. Диккенс знал, каким огромным авторитетом обладает. Но драма состояла в том, что у самого Диккенса семья не сложилась, он был несчастлив и всю жизнь пытался примириться со своим положением. Но к концу жизни, к тому моменту, когда выросли дети, скрывать взаимное раздражение и неприязнь стало невыносимо, и Диккенс покинул свою жену. Все могло бы так и остаться, и люди, возможно, простили бы своего любимого писателя, но Диккенс неожиданно для всех выступил с обращением к читателям в своем журнале, где он объяснил причины, побудившие его расстаться с семьей. Закрытый, сдержанный характер англичан не допускал подобных поступков: публичные исповеди и покаяния редки в общественной жизни Англии, — поэтому многие близкие к писателю люди были просто возмущены. Но Диккенс считал себя не вправе более учить, просвещать своего читателя, будучи в его глазах разрушителем семьи, домашнего очага. Он старался все объяснить и просил прощения.

Дом Домов. «Войду в Дом Твой...» Храм — это Дом Бога на земле. Это Дом, двери которого нам всегда открыты. По сути, это и наш Дом. Постаревшие Толстой и Диккенс, наверное, мечтали о том, чтобы на их дом проецировался тот главный Дом, который поглощает в себя все наши маленькие домики, наши семейные очаги.

В конце фильма Тарковского «Солярис» мы откуда-то сверху, буквально с небес, видим, как герой, стоя на коленях на пороге игрушечного домика, обнимает ноги отца. У Тарковского почти в каждом фильме есть Дом, Дома, которые мы наблюдаем Божьим оком или глазами некоей небесной души. Дома, которые вслед за героями, преодолевая притяжение, поднимаются в воздух, летят над землей, стараясь слиться в единый Божий Дом. Отсюда такое мучительное переживание художником границ между странами, разделяющих человеческие дома, и постоянный взгляд в небо, где нет границ. Есть купол неба, крыша нашего огромного Дома, похожего на сферу купола церкви, где мы все дети одного Отца.

2. Ребёнок

«... рождение есть таинство творения, родители — служители творения». (Климент Александрийский)


Рождение. Рождение ребенка — всегда тайна. Никто не представляет, каким он будет, счастье принесет или горе, будет похожим на родителей или ни на кого не похож.

Откуда он приходит? Почему именно этот, а не другой? Все это непостижимо. Но главное — это редкое понимание того, что он вовсе не собственность своих родителей, которую они получают себе в радость. Им доверили его, чтобы они помогли ему вырасти, подняться, чтобы вложили в него правила этого мира и научили пользоваться ими. Так должно быть в идеале. Но одним из горьких свойств родительской любви является странное желание сделать своего ребенка заложником своих амбиций, своих несостоявшихся надежд. Отсюда столько драм и семейных несчастий. Если бы люди чаще вспоминали, что они служители творения...

Иван Сергеевич Тургенев на себе испытал все виды родительского насилия, гнева, проклятия. Тем фантастичнее это было, что его мать обожала своего Ивана, видела в нем продолжателя своего дела. Иван Сергеевич очень любил мать, настолько, что, когда у нее в старости отказали ноги, он в театре нес ее на руках по лестнице в ложу. Взаимное чувство не спасло эти отношения от горькой трагедии. Мать считала сына своей собственностью, а сын однажды восстал и был изгнан из дома без средств. Мать Тургенева умирала с его фотографией, с его именем на устах. А несчастный Иван Сергеевич стоял у дверей и боялся войти в дом. Навсегда в нем осталось чувство вины, слабость характера, испорченного властной матерью, и невозможность создать семью, ибо он испытывал страх перед женщинами, их способностью угнетать.

Ребенок — отпечаток ошибок, ложных отношений своих родителей, и, как ни печально, он несет их с собой — всегда. Драматичность детских воспоминаний во многом повлияли на характер и на творчество Андрея Белого. Он рос в обстановке разрыва, не только в переносном, но и буквальном смысле. Его отец, профессор математики, жил по одну сторону от его детской, а мать, пребывавшая с мужем в постоянном конфликте, жила по другую сторону от детской. Они сделали маленького мальчика как бы проводником своего неприятия, ненависти и при этом тянули ребенка каждый на себя. Слабая психика, вспышки безумия в течение всей жизни были ответом на детские страдания.

Мать. В истории Рождества центральная фигура — Мать с Божественным младенцем на руках. Честертон писал, что все, кто приходил в пещеру к Младенцу, обращались к Христу через его мать — Марию. Так и в обыкновенной жизни, заключает он, если мы хотим прийти к младенцу, мы можем сделать это только опосредованно — через его мать. Между ребенком и внешним миром стоит мать.

Фильм Тарковского «Зеркало» — это не просто воспоминание о детстве, это история осязания мира через мать, через любовь к ней. Мучительность, многоплановость этого ощущения звучит в самом названии и образе зеркала, в котором никогда не отражается лицо героя-рассказчика, но все время живет лицо матери, то старой, то молодой. Здесь передается особый вид переживания — старение и утрата красоты той женщины, которая по определению всегда прекрасна для ребенка. Отсюда повторяющийся мотив из фильма в фильм, возвращение материнской красоты в жене, заглядывание в черты жены как матери. В этом есть истина единой, целостной любви человека, которая еще не до конца разгадана им в себе.

Ребенок, порой даже не понимая, продолжает жить, как в материнской утробе, и во внешнем мире. И пока спокойна мать, спокоен и ребенок, но достаточно начать страдать ей, жизнь ребенка становится мукой.

Огромный лирический цикл молодого Некрасова связан с ужасными воспоминаниями о страданиях матери; его преследовали картины ее унижений, мук, и даже после ее смерти боль в его душе не утихает. Кроме того, он все время искал и находил в себе те же черты характера, что и у тиранившего мать отца. Он не хотел повторения темного в себе и в то же время не мог вырваться из этого круга.

Мать — это защита, спасение, и поэтому никакие другие способности женщины не станут для нее главнее желания спасти свое дитя. Главная драма поэтов Цветаевой и Ахматовой была вовсе не только в том, что им не давали публиковать свои творения, — гораздо ужаснее было не оставлявшее их чувство вины перед своими детьми. Им казалось, что они виноваты во всех их несчастьях.

Когда Ахматова писала знаменитый «Реквием», она пыталась излить именно материнскую муку, она чувствовала себя Марией, рыдающей у распятия.

Отец. Если мать — это защита, спасение, то отец — это, наверное, путь, направление движения духа, формирующееся в сознании ребенка. Причем отец может дать как хорошее направление, так и плохое. В большинстве случаев тоска по отцу, даже если он рядом, — это тоска по истинному Отцу, который дает почувствовать твердую поддержку именно в сложных ситуациях, показывает выход. Отец вообще понятие более широкое и в то же время очень духовное, означающее не только кровного отца. Люди шли к великим отцам, старцам, которые проецировали на землю, на земные горести любовь Отца небесного. Поиск поддержки отца сродни чувству апостола Петра, который пытался идти по морю вслед за Христом и, когда усомнился и стал тонуть, почувствовал твердь под ногами. В моменты сомнений и испытаний роль отца становится огромной. Мать — покров от бед, отец — указывает свет. Хотя материнское и отеческое невероятно гибко сочетается в человеке, мы говорим о некоем, как кажется, высшем образе отца и матери.

Несмотря на сильную связь с матерью, вырастая, ребенок стремится оставить ее и ощутить мир собственными чувствами. То же самое происходит и по отношению к отцу. Подчас происходит даже агрессивное отрицание того пути, который предлагается отцом, человек стремится в какой-то момент пойти прямо в противоположную сторону.

Но человек вряд ли может успокоиться, обрести себя в отрицании. Жить и созидать можно, утверждая, принимая нечто существенное в том, что создали и отец, и мать. Не случайно Тургенев не смог найти отрицающему отцовский мир Базарову места в мире, тот вынужден умереть, уйти, ему нечем жить. Будущее есть у Кирсановых, отца и сына, потому что они укоренены в мире, в природе человека. Они целостны, целокупны, как говорил Мандельштам, и потому передают из поколение в поколение гармоническое равновесие семьи.

3. Таинство семьи

«После семи лет супружества Пьер чувствовал радостное, твердое сознание, что он недурной человек, и чувствовал он это, потому что он видел себя отраженным в своей жене. ...И отражение это произошло не путем логической мысли, а другим, таинственным, непосредственным отражением». (Л. Н .Толстой)

Остаток Рая. Дом оживлен радостью семейной жизни. Но семья — сложнейший организм, появление которого на заре человечества знаменует начало жизни людей. В начале века христианский богослов Сергей Троицкий, исследовавший проблемы брака, писал: «По библейскому воззрению, разделяемому в основе всем человечеством, брак — это остаток Рая на земле, это тот оазис, который не был уничтожен великими мировыми катастрофами, не был осквернен грехом первых людей, не был затоплен волнами всемирного потопа, как свидетельствуют канонические и богослужебные книги православной Церкви».

Но брак на протяжении всей истории человечества не всегда совпадал со своей первоначальной сущностью. Из тайны, таинства был, с одной стороны, сделан инструмент закрепления денежных отношений, с другой — брак был отброшен как нечто мешающее проявлению «свободной любви». Наверное, многие люди так и не поняли, что семья, брак — это не закабаление, а область свободы, где человек раскрывает свои способности к жизнетворчеству. Шаг за шагом он научается понимать другого, как себя, день за днем человек смотрится в близкого своего, как в зеркало. Любовь двух людей в браке должна привести к тому, что они увидят в этих зеркалах двух богоподобных существ. Ребенок появляется на свет в доме, в семье — здесь его жизнь в руках случая, Провидения. Он не выбирает ни отца, ни мать, но в дальнейшем ему предоставляется свобода выбора, выбора своей семьи. И этот выбор отнюдь не внешний, он внутренний; тот человек, который становится половиной другого, — своего рода отпечаток души, второе «я». Именно поэтому эксперименты в этой столь хрупкой области наиболее болезненны, хотя опыты над жизнью семьи были основными именно в период революционных переломов.

Свобода или своеволие? Тот узел, который был завязан в истории семей Герцена и Огарева, был создан их собственными руками. Идеи «новой семьи», «нового брака» были самыми притягательными в середине прошлого века. Люди ставили эксперименты на самих себе и подозревали, что их опыты будут иметь разрушительные последствия. До революции еще было далеко: она чаялась в трудах Маркса и Энгельса, ее пестовали в своих беседах и сочинениях русские революционеры. Но посмотреть на ее плоды им еще было не дано. Другое дело семья. Параллельно с бурным ростом открытий в науке и технике требовались открытия другого рода: в повседневной жизни человека, в отношениях мужчины и женщины. И они не заставили себя ждать.

Вся литература, и главным образом русская, в прошлом веке мучается единственным вопросом, вопросом правильной жизни семьи. Как жить: в любви или в грехе, если не дают жить как требует сердце? Катерина из «Грозы», Анна Каренина — в центре мучительных споров о праведности семьи и ее лживости. Катехизис революционеров, роман Чернышевского «Что делать?», говорит о праве выбора женщины, о возможности гармоничного союза втроем, где люди связаны общей идеей, где совместная жизнь нужна скорее из гигиенических (как понимал это сам Чернышевский) соображений. Браки в это время все больше становились фиктивными, те есть заключались в целях освобождения женщины из неволи и постепенно утрачивали тот отблеск Рая, который был заложен в него первоначально.

Возвращаясь к истории семей Герцена и Огарева, необходимо еще оговорить то, что одним из главных детонаторов, взрывающим семью, был атеизм, трагическое безбожие, создающее хаос в их по-шиллеровски возвышенных душах. Все шло «по Достоевскому»: «Бога нет – значит, все дозволено».

Александр Иванович Герцен, вся история женитьбы которого была удивительно романтичной, не ведал, куда заведут его новые теории. Он искренне любил свою жену, которую тайно вывез из семьи, он много лет был ее ближайшим другом, потому что был еще и ее двоюродным братом. Они были счастливы, чувствовали мистическую нить, невидимо связывающую их навсегда. Так было в реальности, но время и убеждения требовали другого.

Подчиняясь веяниям времени, а вовсе не внутреннему чувству, Герцен создает невероятно популярный роман «Кто виноват?», в котором проблема любовного треугольника хотя и не решается, как у Чернышевского, но ставится очень необычно. Главная героиня романа мечтает не о выборе, а о соединении мужа и возлюбленного в счастливый кружок, где все живут, мыслят, уважают друг друга, преодолев инстинкты собственника. Конец романа очень показателен: из-за невозможности преодолеть конфликт герои гибнут, а героиня умирает от чахотки. Роман был написан в 1847 году, а личная драма в семье Герцена началась в 1848 году. Друг дома, немецкий поэт-романтик Георг Гервег, был вначале близким другом Герцена, он учил его сына, а Натали давала Гервегу уроки русского языка. Чувства, возникшие между Натали Герцен и Гервегом, были в русле той общей жизни, которую они все трое вели. Герцен и Гервег говорили о себе как о братьях-близнецах, дополняющих друг друга. Натали мечтала о том, чтобы все жили общей семьей. Но Герцен не представлял, что отношения Гервега и его жены вовсе не платонические, когда же он понял это, он был просто потрясен. Гервег грозил покончить с собой, если его разлучат с Натали. Герцен мог только проклинать бывшего друга, вызывать его на дуэль. Все остановила беременность и смерть от чахотки Натали Герцен.

Атеизм Герцена не заглушил в нем мистического чувства, выражавшегося в ощущении значимости всего того, что творилось в его жизни и жизни его семьи. Он назвал главу о своей личной трагедии «1848 год», считая, что катастрофа, происходившая в Европе, напрямую связана с его личной катастрофой.

Деятели революционного движения, многих из которых Герцен лично поставил в известность о cвоем разрыве с Гервегом, осуждали Герцена. Такое же отношение эта история вызвала и в России. Тем более, что количество таких «странных» семей даже в кругу известных людей множилось день ото дня. Гражданский брак Некрасова и Панаевой, их общий дом с Панаевым, семья Полины Виардо и жизнь до смерти возле нее Тургенева, брак Чернышевского, открытый для любого третьего лица, о чем Чернышевский прямо говорил своей жене. Сюжеты двадцатого века из жизни семей петербургской богемы лишь развили теорию «свободной семьи» и довели ее до абсурда.

Отчего же Герцен так трагически воспринял то, что для всех все более становилось обычным делом, и почему не увидел в своей истории того романтического ореола, который так увлекал его в популярных романах Жорж Санд и в собственных возвышенных теориях?

Дело в том, что брак Герцена был подлинным, абсолютным. Он был последним поплавком того евангельского чувства, стремления к гармонии, где тайна брака — только тайна двоих, а не троих и не четверых и так далее. Бог соединяет только одного мужчину и одну женщину, соединяет в едину плоть Мужа и Жену. Все остальное — только благие намерения людей придумать некие надстройки, чердаки для Дома, который создают двое.

В поисках утраченной семьи. Двадцатый век кинулся на поиск утраченного, былого счастья. Поэзия погибающей семьи, ее свет, ее тихая религия — вот основной пафос чеховских пьес, набоковских «Других берегов», «Белой гвардии» Булгакова. Семья рушилась открыто, со страшным скрежетом падали когда-то мирные дома. И тем сильнее хотелось спрятаться, от враждебного мира. Опыты над жизнью общества и человека приносили ужасные плоды. Уродливый быт, торжество физиологических теорий. Для того чтобы вернуть человеку истинный брак, нужно было вернуть свободу. Вернуть то, что было даровано Богом и отнято человеком у человека. Образ Дома, семьи, который несет буря революции и гражданской войны, — один из ведущих в литературе двадцатого века. Сегодня мы идем по следам тех разрушенных миров, тех разбитых семей. Драма в том, что люди дали сначала проникнуть в свои семьи изнутри разрушительным сомнениям, жестоким экспериментам, а потом вихрь снес то, что еще оставалось.

Мы идем по следам; нам почти ничего не оставили в наследство. Семья прошлого осталась только в русской литературе, мемуарах. Все нынешние публикации мемуаров лиц, о которых наконец появилась возможность узнать, начинаются именно с Дома, с поэзии семьи. Даже те, кто имел слабость к революционным теориям, держались, пусть в воспоминаниях, за тепло домашнего очага.

Семья — это еще и ребенок, дети. И, может быть, по Замыслу они должны появляться в мире, защищенном от холода, ветра, в мире, напоминающем материнское чрево. Такой целостный, гармонический мир дает истинный Брак. В таком браке есть Он и Она и бездна внизу и вверху. Его тайна, наверное, в том, что между двумя людьми, открытыми свету, миру, возникает Бог, некая Троица на земле.

Последние комментарии

    Комментариев не найдено, вы можете оставить первый комментарий!

Оставить комментарий

Ваше имя:

Почта:

Комментарий:

© 2000-2013 Academy.kiev.ua. Все права на любые материалы, опубликованные на сайте, защищены в соответствии с украинским и международным законодательством об авторском праве и смежных правах.