search icoico arrow

Маленький обманщик

Сэм Своп живет и работает в Нью-Йорке, ведет семинары по творческому письму для детей и учителей; работал он и с учителями в Карачи и Дар-эс-Саламе. В числе его книжек для детей "Беспризорники с Улицы Свободы", по которой была поставлена опера, и "Катина Книга Грибов", написанная совместно с Катей Арнольд, художницей, выросшей в Москве. Сэм Своп обозревает детские книги в газете "Нью-Йорк Таймс", пишет для образовательных журналов. В настоящее время работает над книгой о трех годах, которые он провел в средней школе в нью-йоркском районе Квинс, преподавая в классе детей из семей эмигрантов. Среди них был и "маленький обманщик", эквадорский мальчик Алекс; впрочем, его имя изменено, как и все имена в этом очерке.

Мои новые ребята учились у миссис Говард, преподающей в школе уже двадцать шесть лет. "Этот класс особенный, — наставляла она меня. — Сейчас такого уже не бывает. Каждый из них умница, и все они очень славные". Кроме того, все они были бедны, делили двухкомнатные квартирки с одиннадцатью другими членами семьи, но у каждого хотя бы один из родителей проявлял интерес к его образованию. Несколько ребят были единственными в своих семьях, говорящими по-английски, а значит, им приходилось быть толмачами для родителей. Что советует юрист по поводу иммиграционного статуса? Что говорит домовладелец, повышая плату за квартиру? Что объясняет доктор, когда видит результаты анализов?
*

Миссис Говард каждое утро приезжает в школу намного раньше детей. Ее ученики выстраиваются по росту перед завтраком и знают, когда чья очередь вытирать доску. Она ждет, что ее ученики будут приходить на занятия каждый день и вовремя, с выполненным домашним заданием и готовностью показать себя с наилучшей стороны. "Я ясно выражаюсь? Все поняли?" Жалобы не поощряются, жестокость пресекается. "Извинения? Даже слышать об этом не желаю". Если ты будешь вести себя как надо, она улыбнется и одарит тебя наклейкой; если же что-то не так, тебя выставят за дверь, устроят взбучку и прочтут лекцию об ответственности и необходимости хорошо обращаться с товарищами. "Иногда я чувствую себя такой ворчуньей!" — говорит она. Она каждый день задает уроки на дом, но это значит, что и у нее самой всегда есть работа: после школы миссис Говард направляется к своему старенькому пикапу с битком набитой сумкой. У ее учеников хорошие результаты, директор называет ее "лучшей из лучших", а родители умоляют ее учить их детей и дальше. Что до самих детей, для них главное в миссис Говард то, что она забавная.

Каждый дюйм в классе чем-то занят. Ярко-желтые плакаты свисают с потолка. На них темно-синие надписи: "Математика", "Искусство и литература", "Общины мира", "Мышление". "Центром искусств" именуется аккуратно оформленный уголок с тележками, коробками красок, клеем и бумагой. "Библиотекой" служит маленький книжный шкафчик. Три стареньких компьютера представляют "Центр письма", над ними раскачивается огромный голубой карандаш и плакат "Мы пишем". По стенам развешаны творческие работы ребят, над доской растянулся алфавит; стоят несколько глобусов.

Парты образуют шесть островков, вокруг каждого сидит команда из четырех-пяти учеников. Команда состоит из мальчиков и девочек разных способностей, чтобы более хваткие помогали отстающим, а более трудолюбивые подавали пример болтунам и мечтателям. Поскольку мир миссис Говард так четко расписан, она может дать ученикам больше свободы. Когда дети работают самостоятельно или в группах и в классе стоит радостный гул, выражение удовлетворения пробегает по ее лицу, и она произносит: "Я это люблю".
*

Я построил урок так: сначала прочитал один из моих детских рассказов, а потом предложил написать рассказ самим детям. Чтобы понять, как у них обстояло с навыками письма, я сказал:

— Напишите историю все равно о чем. Не заботьтесь о грамматике, постарайтесь только как можно лучше выразить все словами.

Некоторых ребят сковало от неуверенности, но только не Алекса. Он схватил карандаш и решительно принялся за дело, так низко склонившись над бумагой, словно пытался слиться со своим рассказом. И вот он вручил мне листок и сказал: "У меня готово".

На листке царил беспорядок: ужасный почерк, никакой пунктуации, недописанные слова. Но когда я приспособился к этим иероглифам, то был вознагражден сполна.

"Летний Санта.

Однажды зимой случилась страшная жара. Было так жарко, что не упало ни снежинки. Все дети кричали: "Санта не придет!" Но неожиданно все осветилось. Кто-то очень ловко катился на скейтборде. Это был Санта! "Давай Санта! Давай, Санта!" Он привез по подарку каждому ребенку. Эльфы повсюду разбрасывали радуги. Все люди были счастливы, что Санта пришел. Потом он сделал так, что посыпался снег.

Я подбежал и дернул его за бороду. "Я тебя поймаю, малыш!" — сказал он. И это был не Санта! Ха! Это не Санта? Так теперь никто больше не верит в Санту, а я все еще верю. Я хотел бы, чтоб здесь оказался Санта".

Алекс — самый маленький мальчуган в классе. Его истории обычно населяют одинокие и подавленные юные создания, которым грозит опасность, но в конце они, как правило, обретают друга. ("Алекс очень яркий ребенок, — говорила мне миссис Говард. — Он способен использовать знания из одной области в другой, а это под силу далеко не всем детям".)

Я прочитал детям "Летнего Санту" вслух, заметив:

— Сюрпризы в рассказе всегда хороши, а в этой истории их полно: жара на Рождество, Санта на скейтборде, эльфы, разбрасывающие радуги. Обратите внимание, как Алекс использует слова, чтобы нарисовать картинку. Мы можем ее вообразить!

Я предложил, чтобы мы разыграли эту историю, прямо здесь и сейчас. (Мы будем ставить еще много историй. Эту методику придумала Вивиан Палей из экспериментальной школы при Чикагском университете; в своих замечательных книгах она описывает, как постановка историй дает выход нашей глубокой потребности в представлении, в том, чтобы видеть наши фантазии признанными и разыгранными нашими друзьями. Это еще и отличный стимул: перспектива того, что твою историю будут ставить одноклассники, так увлекательна, что даже самые ленивые готовы взяться за перо.)

— Вот что, — сказал я им. — Раз историю написал Алекс, пусть он и выбирает актеров. Потом я буду читать рассказ вслух, пока актеры будут играть.

Премьера "Летнего Санты" длилась всего три минуты, но это было запоминающееся действо. Худенький Крис великолепно сыграл Санту. Его прибытие на скейтборде он изобразил, раскачиваясь в ритме диско, с выставленным над головой — для равновесия — пальцем. Девочки не слишком выразительно изобразили эльфов, и миссис Говард воскликнула: "Давайте, девочки! Разбрасывайте эти радуги по-настоящему, добросьте их до неба, будьте счастливыми!" После чего Энн и Мэй стали бросать вверх радуги словно конфетти. Крис, покачиваясь, раздавал подарки, мальчики дрожали, когда пошел снег, и весь класс смеялся. В центре этой веселой суеты стоял Алекс, изображавший рассказчика; он кивал головой и созерцал созданный им мир, будто говоря: "Просто замечательно".

Когда Алекс дернул Санту за бороду, обнаружив тем самым, что Санта не настоящий, Крис, обратив свой тоненький мальчишеский голосок в грозное рычание, произнес свою реплику: "Я поймаю тебя, малыш!" Тут рассказ Алекса выдыхается: мы никогда не увидим, как старик исполняет свою угрозу. Может быть, Алекс боялся развить сюжет, а может быть, ему просто стало лень. Важно другое: когда никто уже не верит в Санту, Алекс не может или не хочет его отпустить. Он по-прежнему верит в него, его воображение торжествует.

История о веселом толстяке в ярко-красной одежде, который является ночью как сон, — это могущественный миф, и, думаю, я понимал, что чувствовал Алекс. Когда я был маленьким, я верил в Санту по-настоящему. Старшие братья изо всех сил старались поколебать мою веру, доказывая, что Санта Клаус невозможен, однако моя вера оставалась тверже их логики до тех пор, пока однажды в воскресенье наш священник пресвитерианской церкви не попросил всех принести подарки, чтобы и бедным детям было что найти рождественским утром. Это никак не укладывалось в голове: Санта забыл о бедных?

Даже для взрослых реальность — довольно хрупкая конструкция. Возлюбленные предают нас, биржевые рынки обваливаются, нас поражают болезни. О Санта Клаусе я узнал от отца, который превращался в ребенка каждое Рождество. Мы вместе окунались в фантазии, развешивая гирлянды и разноцветные лампочки. Вопрос о Санте снедал меня, и, хотя я говорил себе, что папа все объяснит, я откладывал разговор до тех пор, пока уже не мог больше держать это в себе. В нарочито небрежной манере я поинтересовался: "Папа, как получается, что Санта не приходит в дом к бедным детям?" По взгляду отца было ясно, что ему грустно видеть, как я взрослею, и, хотя он щадил меня как мог, я плакал и плакал; первая для меня смерть, первое предательство и, самое ужасное, папа больше не заодно со мной, я теперь сам по себе — как Алекс.
*

Некоторые дети талантливы физически, другие обладают способностями к учению, иные очень артистичны. Алекс был одарен повествовательным воображением. Когда мы засели за нашу первую совместную работу, я спросил его:

— Кто же будет нашим главным героем?

— Акула.

— Ни за что, — возразил я. — У меня уже было три истории с акулами, и мне это поднадоело. И если уж речь пошла бы об акулах, то им надо быть акулами с какой-нибудь далекой планеты или что-то в этом духе.

— С планеты Зоид.

— О, это мне нравится, — согласился я. — Расскажи-ка мне, чем океан на планете Зоид отличается от океана на Земле.

— Он горячий, как лава, и розовый, как жвачка. Он и на вкус, как жвачка.

— Отлично, — сказал я и начал записывать. — И как будет выглядеть наше создание?

— Совсем как акула, но у нее светящаяся лампочка на конце языка.

— Хорошо, а для чего она?

— Так акула ловит себе обед.

— Объясни.

Алекс сцепил руки и стал раскачиваться взад-вперед.

— Она зарывается в песок так, что торчит только лампочка, и когда рыбы подплывают, чтобы посмотреть, что это за огонек, она заглатывает рыбу.

— Замечательно, — сказал я, улыбаясь от удовольствия, но Алекс и не думал улыбаться в ответ. Всякий раз, когда он видел, что я поймался на его выдумку, его лицо принимало невозмутимое выражение; как прирожденный рассказчик он понимал, что улыбка все испортит. Но ему не удавалось утаить огонек, который загорался в его глазах и передавался мне, как будто нас объединяла тайная шутка.

— И как зовут эту акулу? — спросил я.

— М-м... пуппалика.

Алекс пустился рассказывать, как на пуппалику напало существо, зовущееся мермом, и пуппалика так разозлилась, что отложила два яйца, из которых вылупились маленькие пуппалики, читающие книжки.

— Книжки? — переспросил я, изображая изумление и сомнение.

— Угу, книжки, — подтвердил Алекс, и его взгляд говорил, что он понимает, как странно это звучит, но именно так все и было.

— Хорошо, — сказал я, — книжки так книжки. Что же дальше?

— Потом пуппалика кричит: "Бросьте читать эти чертовы книжки и помогите мне поймать мерма!"

Насколько образными были истории Алекса, когда он их рассказывал, настолько письменные его творения грешили поверхностностью и были не более, чем набором каракуль. Конечно, ему всего восемь, он только учится писать, и путаница, возникающая оттого, что он говорит на разных языках в школе и дома, сбивает его с толку. Но такая же ситуация была у большинства его одноклассников, а в чистописании Алекс по-прежнему отставал, и то, что его идеи настолько опережали его карандаш, наверняка расстраивал его.

Я думал о писателях, которые нашли способ избавиться от нищеты, и надеялся, что в один прекрасный день Алекс сможет стать одним из них.

— Если много работать, — говорил я ему, — ты когда-нибудь сумеешь зарабатывать на своем воображении. Ты сможешь писать рассказы или сценарии для мультиков или телешоу. Меня не волнует, что твои первые наброски — абракадабра, но ты должен научиться сдавать аккуратный окончательный вариант. Потому что, если ты принесешь издателю или продюсеру работу в таком виде, они даже не удосужатся ее прочесть.
*

Однажды мы придумывали мифы. Первый попытка Алекса была, как всегда, эскизом, набросанном на скорую руку: ничем не примечательная борьба между двумя богами. Но там имелась одна любопытная деталь.

— Ты пишешь, что скорпионий бог похищает возлюбленную бога собак и прячет ее? — уточнил я.

— Угу.

— Но потом ты к этому больше не возвращаешься. Почему?

— Не знаю.

— Ну хорошо, а ты знаешь, где скорпион прячет ее?

— Угу.

— Где?

— В мозгах собачьего бога.

Эта замечательная мысль наверняка возникла у него в голове только что, и я сказал:

— Это потрясающе! Почему ты это не записал? Обязательно вставь это в следующий вариант, и, готов поспорить, ты увидишь, как история начнет развиваться куда более интересно. Я хочу, чтоб ты посидел над этим рассказом. Ты должен вытянуть всякие удивительные подробности из своей головы и переложить на бумагу. Не ленись, хорошо?

— Когда я напишу следующий вариант, мистер Своп, в нем будет целых пять страниц.

Когда я его получил, сердце мое упало. Алекс всего-навсего исправил ошибки и сделал неловкую вставку о том, что скорпионий бог спрятал возлюбленную бога собак в его мозгу. Остальное слово в слово повторяло прежнюю историю.

— Я очень разочарован, Алекс, — произнес я своим самым суровым тоном. — Ты обещал пять страниц. Ты так и не рассказал, что происходит с возлюбленной после того, как ее отправляют в мозг собачьего бога. Она остается там навеки, или спасается, или что?

— Она спасается.

— Ты знаешь, как?

— Да, она…

— Я не хочу это слушать. Я хочу это прочитать. Ты должен написать еще раз и должен пообещать мне, что это будет лучший рассказ из всех.

Последний вариант был написан аккуратно, с многочисленными прилагательными, более-менее правильной пунктуацией, и занимал пять страниц. Когда он передавал мне работу, то гордо заявил:

— Я в жизни не писал такого длинного рассказа!

Я был безумно доволен. В этом варианте два бога устанавливали перемирие, бог скорпионов соглашался вернуть богу собак его спрятанную возлюбленную. Но когда коварный скорпион извлекал возлюбленную из головы бога собак, он прихватил заодно и его мозги. Так что тот снова обретал свою возлюбленную, но не мог ее узнать.

Уж не является ли скорпион воплощением самого Алекса? Не тем ли занимаются писатели — присваивают чужие мозги?
*

Весной миссис Говард для одного естественнонаучного проекта принесла в класс живых хамелеонов. Когда запас сверчков, которыми они питались, иссяк, она спросила детей, где, по их мнению, можно найти еще сверчков, и Алекс поднял руку.

— У моей бабушки есть сверчки на полях за домом на Лонг Айленд, — заявил он. — Я наберу их, когда мы поедем навестить ее в эти выходные.

Утром в понедельник миссис Говард спросила Алекса, как прошла охота на сверчков, и он ответил:

— Мы поймали сто сверчков, но один умер, и теперь их осталось только девяносто девять.

— Этого вполне хватит, — сказала миссис Говард. — Не забудь завтра принести сверчков, а то наши почти закончились.

Во вторник Алекс явился с пустыми руками, а когда миссис Говард потребовала объяснений, ответил:

— Мы все проспали, торопились как сумасшедшие, и мама забыла дать мне сверчков.

— Это ты обещал принести сверчков, а не мама, — сказала миссис Говард, — это твоя ответственность, Алекс. Хамелеоны хотят есть. Они рассчитывают на тебя, весь класс рассчитывает на тебя. Не забудь про это и завтра.

Миссис Говард не удивилась, когда Алекс и в среду пришел без сверчков:

— Ведь эти сверчки были только в твоем воображении, да?

Алекс ничего не ответил. Миссис Говард вздохнула, сознавая, что теперь ей придется наказать его за вранье, а хамелеоны обречены на голодную смерть. Но меня, который не был ответствен за моральное развитие Алекса, очень позабавила эта история: я получил настоящее удовольствие от детали с умершим сверчком и был поражен верой мальчика в способность мысли преобразовывать мир.
*

В один из дней я пришел в школу, когда дети занимались самостоятельно. Патрис, мечтательный турецкий мальчик, который вечно думал о самолетах, сказал мне, что ему грустно.

— Отчего тебе грустно?

— Мне грустно, потому что на Алекса сегодня напали.

Я взглянул на Алекса, который был целиком поглощен решением задачек на умножение. Он был таким крошечным и беззащитным. Кто же посмел причинить ему зло?

Миссис Говард рассказала: Алекс пришел в то утро и заявил, что на него напали, отняли ранец, и его мама вызвала полицию.

— С ним все в порядке?

— Вроде бы да, но кто знает, что у него в голове. Надо все-таки переговорить с его матерью. Странное совпадение: как раз сегодня он должен был принести свои дополнительные задания.

Мы читали в классе апокалиптическую испанскую версию истории о пастушке. Там мальчик дважды обманывал жителей деревни, крича, что им грозит наводнение, из-за чего все они в панике перебирались на высокое место. Когда же наводнение действительно случилось и мальчик пытался предупредить свою деревню, никто ему уже не поверил. История заканчивается тем, что гибнут все, и маленький обманщик тоже.

— И все-таки к истории Алекса надо отнестись серьезно. Такое случается, и для ребенка это болезненное событие, — продолжила миссис Хоуард.

Когда мы занялись совместной работой, я спросил Алекса, не расскажет ли он мне, что произошло утром.

— Ну, — проговорил он, — я шел по улице.

— Какой улице?

— Э-э… Недалеко от дома.

— Так, а потом что случилось?

— Кто-то схватил меня сзади, приставил к щеке пистолет и сказал: "Отдай мне свой ранец".

— И что ты сделал?

— Я сказал: "Уж лучше я отдам его вам, чем расстанусь с жизнью".

— Это было очень разумно, — заметил я. — Ну а как выглядел этот парень?

— М-м… Я не мог разглядеть.

— Почему?

— Потому что на нем была черная маска.

— А-а… У него и нож, наверное, был?

— Да, — сказал Алекс как ни в чем ни бывало, — у него и пистолет был, и нож. Он приставил мне пистолет к щеке, а нож к горлу.

— А говорил он с акцентом?

— Вроде как с немецким, по-моему.

— Я бы страшно перепугался.

— Это самое жуткое из всего, что было в моей жизни, мистер Своп.

— Что ты сделал после того, как отдал ему ранец?

— Я прибежал домой, и мама позвонила в полицию, и я рассказал им, что произошло.

— Они его поймали?

— Нет.

— Ну что ж, я рад, что с тобой все в порядке, — сказал я.

Не знаю, уловил ли Алекс, что я не верю в его рассказ, понимал ли, что его выдумки выходят из-под контроля, но я не был уверен, что это мое дело — разоблачать его, и сменил тему разговора.
*

На следующий день миссис Говард сообщила мне, что, по словам матери Алекса, тот вернулся домой без портфеля двумя днями раньше, потеряв его — или бросив — на детской площадке. Когда мать Алекса услышала об истории с нападением, она одарила сына улыбкой, говорившей, каким восхитительно неисправимым она его находит. Только миссис Говард была расстроена.

— По крайней мере, эта история доказывает, что у него бурная фантазия, — заметил я.

— Она доказывает, что он солгал, — сказала миссис Говард. — Я чувствую себя так, будто мной манипулируют. Когда Алекс рассказал о нападении, я волновалась. Дети волновались. Нет ничего хорошего в том, чтобы придумывать истории, если от них плохо другим.

Я понимал ее.

— И вам не доставляет хоть немного удовольствия то, что он пытался увернуться от домашней работы, решившись на такую смелую ложь?

— Ничуть.

— Разве это не часть процесса взросления — учиться манипулировать системой? — спросил я. — Порой плуты вызывают восхищение.

— И когда же это плуты вызывали восхищение? — изумилась миссис Говард.

— Как насчет "Нового платья короля"? Там портные всех надувают, и нам нравится, что они врут.

Миссис Говард посмотрела на меня как на умалишенного.

— Но то сказка, — сказала она, — а это — реальная жизнь.

Последние комментарии

    Комментариев не найдено, вы можете оставить первый комментарий!

Оставить комментарий

Ваше имя:

Почта:

Комментарий:

© 2000-2013 Academy.kiev.ua. Все права на любые материалы, опубликованные на сайте, защищены в соответствии с украинским и международным законодательством об авторском праве и смежных правах.